сильным отрядом, посланным Цециной, без труда склонила на ту же сторону весь прекрасный край, простирающийся между По и Альпами. Не то чтобы города и народы этих мест любили Вителлия, но и к Отону они не испытывали никакой симпатии. Размягчённые долгим миром, они были равнодушны к любому властителю, и первый занявший их решал их судьбу.
Всё это произошло ещё до подхода войск Отона, и поначалу они понесли небольшие потери. Одна когорта паннонцев была захвачена в плен под Кремоной. Сто всадников и тысяча моряков разделили их участь между Плаценцией и Тицином (ныне Павия). Эти успехи воодушевили батавов и германцев, выделенных Цециной. Они переправились через По напротив Плаценции, перехватили несколько разведчиков, и эта неожиданная дерзость вызвала тревогу, породив слух, что Цецина подошёл со всей армией.
Спуринна находился в Плаценции с тремя преторианскими когортами и тысячью ветеранов. Это был мудрый и опытный командир, не поверивший ложным слухам, распространяемым перепуганными людьми. Но он понимал, что под его началом – гарнизон, а не армия, и что его войска хватит для обороны города, но не для полевых действий. Поэтому он решил оставаться за стенами Плаценции. Однако солдаты, никогда не видевшие войны и от неведения ставшие неукротимо дерзкими, схватились за оружие, схватили знамёна, направили оружие на Спуринну, пытавшегося их удержать, и отказались слушать центурионов и трибунов, хваливших осторожность командира. Они даже обвинили его в измене и сговоре с Цециной. Спуринна был вынужден уступить их безрассудству и счёл нужным притвориться, что разделяет их порыв, чтобы сохранить авторитет и иметь возможность образумить их, если пыл мятежа утихнет. Так и произошло, как он и предвидел.
Когда они вышли в поле и с наступлением ночи пришлось возводить укрепления, эта непривычная для преторианцев работа начала укрощать их пыл. Тогда более разумные прозрели, признали свою ошибку и стали указывать остальным, какой опасности они подвергнутся, окажись в открытой местности, в таком малом числе, окружёнными всей армией Цецины. Эти доводы были убедительны, и при поддержке офицеров все согласились, что командир поступил мудро, выбрав для ведения войны мощную и хорошо укреплённую колонию. Наконец, Спуринна осмелился говорить с ними откровенно – не упрекая за ошибку, а разъясняя свои мотивы. Он добился успеха и, оставив лишь несколько разведчиков следить за врагом, вернул остальных в Плаценцию – теперь более сговорчивых и готовых подчиняться. Он укрепил и расширил городские укрепления, запасся оружием и всем необходимым для осады, а главное – восстановил в своих войсках дисциплину и субординацию, единственное преимущество, которого не хватало партии Отона, в остальном сильной мужеством.
Однако Цецина приближался, держа солдат в такой же скромности и сдержанности с момента вступления в Италию, сколь доселе позволял им распущенность. Странный и пышный наряд полководца резал глаза жителям тех земель, через которые он проходил. Эти народы, носившие тоги, находили необычным, что римский генерал являлся перед ними в кафтане, расшитом разноцветными полосами [20], а в остальном своем облачении подражал варварской моде. Его супруга Салонина сопровождала его, восседая на прекрасном коне с великолепной сбруей, – и эта роскошь, никому не причинявшая вреда, тем не менее возбуждала негодование. Таков природный порок всех людей: смотреть завистливым взором на удачу выскочек и прощать возвышение тех, кого они знали равными себе, лишь при условии их безупречной скромности.
Цецина, переправившись через По, сначала попытался склонить противников на свою сторону красивыми речами и щедрыми обещаниями, но ему ответили тем же. После того как громкие слова о мире и согласии были произнесены с обеих сторон с равной долей лицемерия, пришлось перейти к войне – и Цецина начал осаду Плаценции, намеренно пуская в ход все, что могло внушить ужас, ибо знал, что успех первого предприятия имеет огромное значение для всех последующих. Не сомневаясь ни в чем, он решил действовать стремительно и бросился на приступ, не приняв ни одной из предосторожностей, которые военное искусство изобрело для защиты осаждающих. Солдаты, столь же самонадеянные, как их командир, подступили к стенам, пресыщенные вином и яствами. Они встретили яростное сопротивление, которого никак не ожидали, и, понеся большие потери, были отброшены. В этой первой схватке сгорел огромный и великолепный амфитеатр, стоявший в предместье, – потеря, которую плацентинцы горько оплакивали, когда более страшные беды миновали.
Ночь прошла в приготовлениях к правильной атаке с одной стороны и упорной обороне – с другой. Сторонники Вителлия запаслись плетеными щитами, галереями и таранами; люди Отона приготовили длинные шесты и огромные глыбы камня, свинца и меди, чтобы пробивать и разрушать осадные сооружения нападающих и раздавливать тех, кто окажется под ними. В этой работе обе стороны воодушевляли себя горячими речами. Они напоминали себе о чести победы и позоре поражения. Одни превозносили непобедимую силу германских легионов, другие – славу и превосходство преторианских когорт и императорской гвардии. Легионеры третировали преторианцев с величайшим презрением, как жалкое войско, изнеженное праздностью и развращенное цирком и театрами; те, в свою очередь, называли противников чужеземцами, которых Рим и в глаза не видел. Имена Отона и Вителлия часто звучали в этих речах, но у обеих сторон было куда больше поводов поносить того, против кого они сражались, чем хвалить того, кому служили.
Едва занялся день, как стены уже были усеяны защитниками, а равнина сверкала от блеска оружия. Легионы, сомкнув ряды, и вспомогательные отряды, рассыпавшиеся по полю, разделили между собой участки атаки. Германцы, входившие в состав вспомогательных войск, издали метали стрелы и камни в самые укрепленные и защищенные места города; если же какая-то часть стены казалась недостаточно охраняемой или в плохом состоянии, эти варвары, следуя своему обычаю, без всякой осторожности приближались к ней полуголые, не прикрываясь щитами, но тряся ими в тщетной браваде и испуская дикие крики. Преторианцы легко с ними справлялись. Они осыпали их градом метко пущенных стрел и перебили множество, почти не понеся потерь. Не менее успешно они отражали и легионеров, которые под прикрытием галерей пытались подкопать стену. Огромные каменные глыбы, заготовленные осажденными, сброшенные сверху на крыши галерей, привели все в смятение и сделали эту атаку столь же бесполезной. Легионеры, раздавленные, и вспомогательные отряды, пронзенные стрелами, отступили в великом стыде, утратив значительную часть своей прежней славы. Цецина, после двух неудачных штурмов, снял осаду и отступил к Кремоне.
Спуринна, узнав о движении врага, немедленно отправил гонца к Аннию Галлу, чтобы известить его о снятии осады и маршруте Цецины. Галл был уже в пути с Первым легионом, который вел на помощь Плаценции. Узнав новости от Спуринны, легион рвался в бой, и боевой пыл едва не привел к мятежу. Галлу с большим трудом удалось восстановить порядок, и он остановился у Бедриака – деревни, расположенной между Кремоной и Вероной [21], которую два сражения римлян против римлян в течение нескольких месяцев сделали знаменитой в истории.
Примерно в то же время Марций Макр, командовавший двумя тысячами гладиаторов, о которых я уже говорил, внезапно переправился с ними через По близ Кремоны и, напав на отряд вспомогательных войск Цецины, часть их перебил, а остальных обратил в бегство. Однако он не стал развивать успех, опасаясь, что враги, опомнившись, не позовут подкреплений и вскоре не возьмут верх.
Эта предосторожность [précaution de prudence] вызвала подозрения среди солдат Отона, привыкших всегда истолковывать действия своих командиров в дурную сторону. Самые трусливые, как это обычно бывает, оказались и самыми наглыми; их речи атаковали не только Мацера, но и высших военачальников – Анния Галла, Светония Паулина, Мария Цельса. Особенно убийцы Гальбы проявляли себя как самые яростные поджигатели смуты и раздора. Терзаемые угрызениями совести за свое преступление и страхом справедливого возмездия, они искали спасения в хаосе, сея рознь то открытыми мятежными речами, то тайными наветами, которые передавали Отону. А этот принц, склонный прислушиваться к донесениям самой низкой черни, потому что боялся честных людей, не знал, на что решиться, колебался в успешный для себя период и становился мудрее лишь
